Воронеж после освобождения от фашистских захватчиков

Natalia
Аватара пользователя
Сообщений: 3194
Регистрация: 17.11.2016

Воронеж после освобождения от фашистских захватчиков

#1

Сообщение Natalia » 29 янв 2019, 14:45

Борис Григорьевич Шульгин родился 1 января 1935-го, живет на склоне улицы Карла Маркса недалеко от Адмиралтейской площади. Ниже – его подробный рассказ о том, как его, русского парнишку било-крутило-гоняло в военное лихолетье. Он, тогда семилетний пацан, выжил и вернулся в свой покореженный город, на свою улицу, восстанавливать пепелище. Говорит: «А кому ж еще было?..»

О том, как немцы выгнали Шульгиных (мать с сыном) из Воронежа в августе 1942-го, мы рассказали в «Береге» №47 от 6 июля 2018 г. (примечание: и в теме) А теперь о том, что же случилось дальше.

ХОХОЛ, РЫТЬЕ ОКОПОВ

«Пришли в Хохол. Полицаи кругом. Нас разместили в одном из домов и приказали: «Утром поедете рыть окопы». Мать меня, конечно, с собой забирала, не оставляла. Машины три-четыре с людьми – приехали в поле, стали рыть окопы там, где указали. И так каждый день. Отдыха не давали. Отдельно привозили питание охранникам и шоферам, а нам похлебку типа мамалыги. Мне ничего, только матери – одну миску, и мы вдвоем ели. Поели – и за работу. С раннего утра и пока не стемнеет.

В низине – кустарник, в туа­лет надо куда-то отходить. Как-то раз мать пошла. Один из полицаев стал с матом ее в пинки оттуда гнать, прикладом сильно избил. Я кинулся помочь, полицай и меня ударил, я упал. Мать ко мне – он ее снова бить. Шофер-немец подбегает – что, мол, ты делаешь? Сердито что-то по-немецки и на меня показывает: сын с ней, куда она убежит? Полицая отстранил, мы тогда только поднялись. Лицо и тело у мамы были сильно побиты, а рыть все равно надо.

ПОПЫТКА БЕЖАТЬ

Однажды днем с рытья окопов нас привезли в Хохол на площадь. Много народа, охрана. Взрослых по одному вызывали. Документы спрашивали, у моей матери паспорт был – на всех листах поставили штамп фашистский, орла. Потом погнали на вокзал.

Вокзальная площадь. По одну сторону дома в ряд, по другую – забор. По периметру немцы, у этих черная форма, эсэсовцы. До вечера паровоза не было. На ночь в вагоны закрыли, утром опять на площадь. Еды не давали, а в этот день утром бочку воды на всех выделили. Пили кто как смог – кто фуражку снял, кто из ладоней пил. Днем дали похлебку, но всем не хватило.

Немного стал я понимать по-немецки. Подхожу к одному: «Пан, дай, гибен, броден». Он, молодой, посмотрел и говорит вроде того, что «у меня в Берлине братишка маленький, как ты». Из ранца достает конфету и печенье. «На, и шнель отсюда». А где он стоял, был проход между домами. «У меня матка». – «Давай матку сюда». Народ рядом тоже стал двигаться, он всех оттолкнул, а нам автоматом показал в проход – туда, «быстрее».

Прибежали к дому, где ночевали. Хозяин вышел: «Уходите в малые села, только что жандармы были, все облазили, искали, кто спрятался. Идите на запад, на восток ни в коем случае». По дороге, когда речушку переходили, мать паспорт с фашистскими отметками выкинула. Чтоб не узнали, что мы сбежали. Вышли на большак, сзади гонят наших пленных, мы посторонились. За пленными – гражданские, нас к ним и затолкала охрана.

БЕГСТВО

Пригнали в Курбатово, нас в какую-то яму затолкали в лагере для пленных. На другой день – в вагоны. Но далеко не отъехали. Налетели самолеты, и послышались взрывы.

Поезд встал. Это наши бомбили пути. В вагонах-«телятниках» окошки есть – кто-то проволоку смог оторвать. Дверь вагона открылась. Люди выскакивают и бегут. Немцы начали стрелять, а наши самолеты по ним – пулеметными очередями.

Выскочили, мама видит такое дело – и под вагон, в другую сторону. Там ни души. Поле кукурузное. Мы подбежали, написано: «Минные поля». Трава высокая, пригнулись и побежали вдоль минных полей. По тропинке через кукурузу. Потом высотка и окопы. Дело к вечеру, нашли блиндаж, соломы много, давнишней. Спрятались и не выходим.

СИНИЕ ЛИПЯГИ

Утром пошли в кукурузу, поели. Низиной идет крестьянин. Мать мне: «Позови, наш, русский». Остановился. «Вы откуда, что, как?» Мать: «С города идем, дом сгорел и все документы, в чем есть, то и есть». «Ну, пошли до села».

Оказались Синие Липяги. На дороге на входе в село патруль, будка и четыре полицая с винтовками. Знали его, поздоровались. «А эти кто?» – «Погорельцы». – «Документы есть какие?» – «Нет». – «Веди к старосте».

Староста послушал, поверил, что погорельцы: ну что тут подозрительного – женщина и семилетний пацан. Определил нам жилье, но обязательно должны были работать.

Синие Липяги вдоль реки, а на другом берегу деревушка. Нас туда к одной хозяйке определили. Потом пришли два полицая. Повели человек пять-шесть на работы, а мать со мной в штаб. Офицеры-венгры меж собой поговорили и определили в прачечную.

ОФИЦЕРСКАЯ СТОЛОВАЯ

Хорошо помню двор мет­ров 150 в длину, а по ширине метров 70. Вдоль – офицерская столовая, с другой стороны лог вниз спускался, везде забор. В проходах охрана. На краю двора прачечная, рядом дрова сложены. Человека четыре-пять наших пленных всегда дрова пилили. Человек пять женщин в прачечной работало. Питание не давали.

По сей день помню, как звали одного повара офицерской столовой – Дениш. Ко мне он хорошо относился. Выйдет, а я по двору бегаю, отдает мне остатки пищи. Банки большие наложит, я несу женщинам в прачечную.

Нести метров двадцать. Однажды венгр-офицер мимо шел. Они всегда с нагайками ходили. Увидел, что иду от столовой. Банки вырвал, выкинул – и плеткой стегать. Мать рвалась, ее женщины держали, мол, еще хуже будет. Так меня избил, что я без памяти лежал. Помню, как Дениш меня на руках отнес в прачечную.

ЕЩЕ ПРО МАДЬЯР

Еще случай помню. В туалет ходили за поленницу со сложенными дровами. Однажды девушка туда пошла, а этот венгерский офицер за ней. Порвал одежду – хотел насиловать. Я это все видел. Она вырвалась и бежать – через проход на улицу, часовой не успел остановить. Офицер за ней, пистолет выхватил и начал палить. Рядом венгерский штаб, как раз вышел генерал. Офицер, оказалось, пьяный был, патруль его под руки, пистолет отобрали. Девушка вся трясется. Генерал сказал, чтобы патруль увел офицера. Девушка в прачечную вернулась.

Рядом со штабом был парк. Через день-два венгры выстроились там и офицера ведут, без погон в одном мундире. За ноги подвязали на сук дерева вниз головой. И висит. Сначала брыкался, потом кричал. Дальше я не смог смотреть.

ЧУТЬ НЕ ПОГИБЛИ

Дело к зиме. Мороз усилился. Наши наступают, обстрелы слышно. А все равно гоняли на работу.

Хозяев и нас выгнали из хаты, заселили солдат-чехов. Они к нам хорошо отнеслись, еду из своих пайков давали.

Помню, сильный обстрел начался, земля тряслась жутко, хата. К новым хозяевам пришла родня – в дом попал снаряд, некуда деться. Нам говорят: «Уходите».

Что сделаешь, пошли мы с матерью через поле. Снаряды рвутся близко. А мы идем. Подошли к окраине Синих Липягов, выскакивает мужчина и начинает ругать мать: «Ты что, такая-сякая, с ребенком под обстрелом ходишь! Пойдем ко мне». В хате нас в подвал спустили.

ДОРОГА ДОМОЙ, ПО ТРУПАМ

Крики «Наши идут!». Первое что я увидел – солдаты вдвоем несут противотанковое ружье и патроны. Их встречают, слезы. Они приветствуют нас и дальше идут.

Как освободили, мать и говорит: «Мы пойдем в город». В этот же день и пошли.

На большак вышли – по обеим сторонам – минные поля. Видно было, что недавно здесь колонна немецкая шла и ее самолетами или артиллерией наши и расстреляли. Трупы немцев встречались километра два.

Какое-то село проходили. Мы – оборванные. Люди в селе говорят: «Что ж вы так идете, вон сколько добра, снимите шинели, оденьтесь. Мы все в сапогах теперь». И показывают сапоги. Мать говорит: «Нет, я в рванье пойду, но никогда с мертвеца не сниму, кто бы он ни был».

В ОСВОБОЖДЕННОМ ВОРОНЕЖЕ

В городе шли мимо мест, где цирк сейчас, и по Кирова. Только одна тропка и все. Везде таблички «Мины». На площади от Ленина только постамент остался. Тоже ступить нигде нельзя, по узкой тропе пошли по 9 Января (сейчас Платонова) к себе домой, на склон Карла Маркса. По дороге нам встретились три-четыре сапера.

Дом наш сгорел. Соседний – целый. Там одежда была. Мать мне смотрела-смотрела – все женское. Ну и меня в девичью рубаху одела.

А где жить? По соседству еще флигель кирпичный, дореволюционный. Мы туда зашли – гора пшеницы в углу почему-то насыпана. Кровати и матрасы нашли.

Спичек нет. Я к саперам метнулся: «Дядь, дайте спички, холодно, а зажечь нечем». В соседнем доме немцы в стене дыру проделали, обозрение-то хорошее. В дзоте пулемет остался, много патронов. И ящики с порохом пластинами, для какой цели – не знаю. Мы дрова мерзлые этим порохом разжигали.

В подполе ящик хозяйственного мыла оказался. Мать меня искупала, сама искупалась. Кастрюлю нашли, найденного зерна наварили.

ГОРОД ОЖИВАЕТ

На телеграфе мама знакомых нашла, снова стала там работать. Помню, электроэнергии не было, трамваи стоят, а нужно возить катушки кабеля, большие такие. Траншеи рыли, вели кабель на проспект Революции и на вокзал. Вагон женщины толкают по рельсам, везут кабель.

Хозяева вернулись, попросили нас уходить. Потом еще в одном пустующем доме жили, и туда хозяева вернулись. Затем на время нас приютила соседка.

Надоело уже скитаться. Мать у начальства выпросила доски. И я начал «строиться». Кирпичи без раствора уложил; глина была, но я ж, пацан, что понимал. Железо с крыши сгоревшего дома валялось. Стал крышу делать. Один из соседей, старик, мне указал: «Неправильно кладешь, вся вода затекать будет». Помог, но большую часть железа унес, у него дом снарядами был разбит. Дверь, окошко из разбитых домов я подобрал. Сам сложил печь, простую.

Три на три метра, девять метров площадь комнатки – такое жилище у меня получилось. Жить людям негде, и по предложению матери пять девушек с телеграфа у нас жили, кровати в три этажа вдоль стен.

В первый класс я пошел в сентябре 1943-го, возле Каменного моста школу организовали».

Автор: Владимир Размустов / bereg.vrn.ru

Sergey
Аватара пользователя
Администратор
Сообщений: 7015
Регистрация: 16.11.2016

Воронеж после освобождения от фашистских захватчиков

#2

Сообщение Sergey » 29 янв 2019, 14:53

Виктор Журавлев из Воронежа: «Разряжать немецкие мины я начал в 9 лет»

f1.jpeg


Пенсионер из Воронежа Виктор Журавлев каждый год, как в известной песне Тухманова-Харитонова, встречает 9 Мая со слезами на глазах. Праздничный день для 82-летнего Виктора Максимовича всегда начинается с похода на Коминтерновское кладбище. Там похоронен его восьмилетний брат Борис, который подорвался на мине. Во время Великой Отечественной войны мальчишки состояли в уникальном детском отряде саперов. Они обезвреживали город от фашистских мин. Немцы специально раскидали на улицах и в зданиях перед своим уходом из Воронежа в январе 1943 года.

Воронежский отряд детей-саперов состоял из шести мальчишек 8-10 лет. Все ребята были друзьями, жили в одном дворе. Идея создать отряд появилась, когда в дом в 1943 году Журавлевых подселили шестерых саперов, которых прислали разминировать центр города и старый аэропорт – сейчас это часть Северного микрорайона.

f2.JPG


«Наша компания ходила за саперами хвостом»

– Мы ходили за саперами хвостом. Смотрели, как они работают. Они нам все показывали и рассказывали, а мы ловили каждое их слово, впитывали, как губки. Помню, как мы ходили с саперами в центр города. Туда было страшно нос сунуть – в любом месте можно было нарваться на фашистский «сюрприз», но нас это не пугало. Кинотеатр «Комсомолец», на его месте сейчас находится филармония, магазин «Утюжок», кинотеатр «Спартак» – эти здания были напичканы минами, – вспоминает Виктор Журавлев.

После того, как центр города был расчищен от боеприпасов, саперы уехали из Воронежа. Но на городских окраинах осталось еще много мин, и мальчишки решили продолжить дело своих старших товарищей-саперов. Матерям о своих планах спасения горожан ребята не сказали. Знали, что те будут против, а некоторых вообще могли за такие мысли посадить под домашний арест.

– Мы в свои юные годы столько смертей повидали, что хотелось, чтобы больше люди не погибали, не подрывались на минах. Я не знаю, что двигало нами тогда. Ведь нам было по 8-10 лет, но точно помню, что особого страха не было, пока 25 мая 1943 года на мине не подорвался мой двоюродный братишка Боря. Он мину разряжал и, видимо, неосторожно что-то сделал. Ему руку оторвало, из живота кишки торчали. Я в 20 метрах примерно от него был, меня не задело, так взрывая волна у мины была небольшая. Боря неделю в больнице пролежал и умер. Смерть братишки – это мое самое страшное воспоминание о войне, – вытирая слезы морщинистой рукой, тихо говорит Виктор Максимович.

f3.JPG


«Мы видели столько смертей, что хотели, чтобы люди больше не погибали»

После смерти Бориса юным саперам все-таки пришлось рассказать взрослым, чем они занимаются целыми днями. У матерей мальчишек был шок. Они ругали их на чем свет стоит, говорили, что мины должны обезвреживать специально обученные профессионалы, а не ученики начальных классов. Мальчишки соглашались, обещали, что больше не будут заниматься опасным делом, но, когда взрослые уходили на работу, снова отправлялись на поиски мин.

– Позже еще мой друг Алексей Медведев на мине подорвался. Его тоже врачи не смогли спасти… – Виктор Максимович вдруг резко замолчал, глубоко вздохнул и более громким голосом продолжил. – Я сейчас вспоминаю события тех дней, и мне жутко становится. Как нам, мальчишкам, хватало храбрости ходить по минным полям, залазить в дома, ведь смерть верная за нами тогда следом ходила. Доведись, не дай Бог, конечно, моему правнуку такая судьба, я бы запер его на три замка в доме и окна заколотил, но никогда бы не разрешил ребенку быть сапером.

Специальных приборов по обнаружению боеприпасов у мальчишек не было. Надежда была только на юношескую зоркость.

f4.JPG


«Как сложилась судьба тех, кому мы спасли жизнь?»

– Помнится, на месте бывшего авторынка был лес, усеянный фашистскими «подарочками». Искать их тяжело было – они песком присыпаны. Мы их с помощью шомполов от винтовок находили. Как грибники были, шли и шомполом песок разгребали. Только нашей добычей не опята с рыжиками были, а мины. Я в последнее время сентиментальным стал. Все чаще думаю о тех людях, которым наша команда спасла жизнь. Ведь это больше 20 человек должно быть. Интересно, как сложилась их судьба, живы ли они сейчас. Такое только одному Богу известно,– задумчиво произносит Виктор Журавлев.

В 1944 году с фронта вернулся отец Виктора. На фронте он был разведчиком, часто ходил за линию фронта, брал «языков» и доставлял их в штаб полка. Максима Журавлева комиссовали из-за ранения. Пуля пробила сустав на правой руке, она с тех пор не работала, висела на жилах.

– В 1945 году у меня родился братик. По общему решению его назвали Борисом в честь подорвавшегося на мине братишки. Я часто на его могиле бываю. Ведь, кроме меня, никто сейчас его навестить не может. Обязательно прихожу к Боре в день его смерти – 25 мая и в День Победы, – говорит Виктор Максимович.

После окончания войны пути выживших юных саперов не разошлись. Их дружба длилась всю жизнь. Сейчас из отряда детей-саперов в живых остался только один Виктор Журавлев.

f5.JPG


Трудовой стаж - без двух лет сто.

Всю свою жизнь Виктор Максимович отдал железнодорожному делу. На Воронежском тепловозоремонтном заводе отработал 56 лет. В 1993 году получил звание «Почетный железнодорожник».

– Вместе со мной на заводе трудилась и моя супруга Евдокия Кузьминична. Она проработала там 42 года. Наши дети любят повторять, что наш общий трудовой стаж без двух лет сто лет, а мы с супругой горды таким постоянством. Горды также нашей дружной семьей – у нас двое детей, четверо внуков и трое правнуков. Очень хочется, чтобы все они жили под мирным небом и никогда не узнали, что такое война,
ВИКТОР ЖУРАВЛЕВ.

f6.JPG


8 мая 2015, Воронеж, текст — Елена Миннибаева, фото — Михаил Кирьянов / riavrn.ru

collector53
Аватара пользователя
Сообщений: 324
Регистрация: 21.09.2017

Воронеж после освобождения от фашистских захватчиков

#3

Сообщение collector53 » 29 янв 2019, 21:32

Сообщение от Sergey:Источник цитаты На Воронежском тепловозоремонтном заводе отработал 56 лет.

Здоровья и долгих лет жизни Виктору Максимовичу

Sergey
Аватара пользователя
Администратор
Сообщений: 7015
Регистрация: 16.11.2016

Воронеж после освобождения от фашистских захватчиков

#4

Сообщение Sergey » 21 окт 2019, 09:14

Быт воронежцев в воспоминаниях современников (1943 – начало 1950-х гг.)

Великая Отечественная война оказалась для воронежцев, как и для всего советского народа, тяжелейшим испытанием. Освобождение Воронежа стало важной вехой во всём укладе жизни горожан. Оказавшись перед угрозой окружения, немцы оставили Воронеж, а утром 25 января 1943 г. подразделения 60-й армии генерала И. Д. Черняховского вошли в город, оборона которого длилась 212 дней (с 28 июня 1942 г. по 25 января 1943 г.). Одна треть Воронежа так и не была захвачена фашистами. Город был разрушен более чем на 90 %. Как приходилось налаживать жизнь в экстремальных условиях 1943–1945 гг. и позже красноречиво рассказывают воспоминания современников, ибо за каждым свидетельством бесценный личный, порой трагический, опыт.
Война напоминала о себе на каждом шагу. Гитлеровцы перед отступлением заминировали весь город. Страшно было ходить по улицам. Могилы сапёров находились на краю Бринкманского сада, возле перекрёстка улиц Урицкого и Транспортной, и на территории Чугуновского кладбища, возле здания глазной больницы. «На стенах каждого сгоревшего или уцелевшего здания ещё хорошо сохранялись январско-февральские надписи: „Проверено, мин не обнаружено”… и фамилии проверявших. Многие фамилии запомнились навсегда: Карпеев, Марков, Никишин».
(Кривкин А. Тяжёлые бомбы тяжёлого детства. Воронеж. курьер. 2000. 29 апр.);

«На стенах домов, на остатках заборов, на каменных круглых афишных тумбах белели бумажные листочки: потерявшиеся люди искали друг друга». (Короленко Г. Моя недетская война // Ямская слобода. Отд. четвёртое. Воронеж, 2013. С. 297).

В октябре 1943 г. стало известно о преступлении гитлеровцев, расстрелявших в Песчаном Логу 450 жителей Воронежа. «На расстрел немцы привозили людей партиями из госпиталя, который был организован оккупантами в школе № 29 по ул. Челюскинцев специально для сбора в нём больных, раненых, инвалидов со всех лечебных учреждений города для последующего их уничтожения. […] Раскопки начались в октябре. Трупы укладывали рядами на склоне по обе стороны лога. Одежда у всех сохранилась хорошо и её тщательно проверяли. У многих находили документы и их фамилии ежедневно публиковались в „Коммуне”. Трупы осматривали и многие воронежцы, ища своих родных. Некоторые опознавали своих по одежде и другим приметам, но многие оставались неузнанными. Всех погибших захоронили в одной братской могиле на обрывистом выступе лога».
(Дни оккупации глазами подростка // Глебов В. Конвейер смерти Воронежского управления НКВД. Воронеж, 2012. С. 229).

Переход к мирной жизни был нелёгким. Но горожане прикладывали множество усилий, чтобы восстановить родной Воронеж. Каждый был обязан отработать 100 часов в год. И это давало свои плоды.

Впечатления от города весной 1943 г.: «Я должна сказать к чести Воронежа, что он удивительно чистенький. Тротуары и мостовые выметены, стволы деревьев и камушки вдоль дороги выбелены, земля посыпана песком. […] Признаки жилья: кое-где сохранился потолок над первым этажом, кое-где цела лестничная клетка, комната под крышей и, наконец, подвалы. […] Интересно, что в Воронеже почти нет мух, хотя уже стоят жаркие дни. Вероятно, мухи с личинками погибли во время пожаров, ведь горела вся правобережная часть». (Мелёшина А. М. Военные записки штатского человека. Воронеж, 2005. С. 86–87, 90); «Во время расчистки развалин тоже были жертвы: неожиданно взрывались мины, на работавших падали кирпичи, обломки стен и перекрытий. […] Огромнейшая нагрузка выпала на молодёжь юношеского возраста. Многие отработали не 100, а 200 часов. Не отставали от всего города и мы, школьники. Мой класс в полном составе очищал улицы от завалов кирпича. Впрягались по 10–30 человек и вытаскивали из битого кирпича искорёженные рельсы, трубы, балки, отопительные радиаторы. Грузили их на автомашины. Экскаваторы появились в нашем городе лишь в 1946 году, поэтому раньше все воронежцы работали только вручную. И я не вспомню ни одного случая, когда кто-нибудь пожаловался на принуждение к работам».
(Попов П. А., Попов Н. А. Наш дом – Воронеж : воспоминания и раздумья. Воронеж, 2012. С. 68, 69).

Город перестал быть прифронтовым, спало напряжение, так как исчезла угроза прямых боевых действий. «На улицах появилось довольно много людей, ближе к центру сновали машины. Островками стояли уцелевшие дома. На Плехановской запомнилось здание теперешнего краеведческого музея – в нём разместился облисполком, а на проспекте Революции – гостиница „Бристоль”, и здание теперешнего технологического института, в котором располагался обком партии. В уцелевшем первом этаже Дома книги уже работал книжный магазин. […] Уже открылся на улице Степана Разина магазин электротоваров. А ещё ниже улица Цюрупы казалась чуть ли не административным центром: там в двух больших сохранившихся кирпичных домах размещались райком партии, райисполком и горсовет. […] Понемногу жизнь в городе налаживалась. Уже пошли первые трамваи – по маршруту от Заставы до Динамо, а к весне 1944 г. во все кварталы города было подано электричество. Фронт был уже далеко, так что отменили ночное затемнение и улицы скудно, но осветились фонарями».
(Кривкин А. Тяжёлые бомбы тяжёлого детства. Воронеж. курьер. 2000. 27 апр., 29 апр.).

Вот как выглядел трамвай под пером писателя Ю. Д. Гончарова: «Вагон – глухая коробка, все окна – фанерные. На фанере наклеены листовки с устарелыми сводками Информбюро, плакаты: Гитлер на штыке, молодой бравый красноармеец натягивает голенища сапог – „Дойдём до Берлина!”».
(Гончаров Ю. Д. Во дни отчаяния и надежд. Воронеж, 2010. С. 348).

Но последние развалины, напоминавшие о войне, исчезли с улиц города лишь в конце 1950-х гг. Будущий первый секретарь Воронежского обкома КПСС В. И. Воротников, а в 1946 г. студент, приехав в Воронеж к родственникам на каникулы, записал свои впечатления от увиденного: «Вокзала тогда, собственно, не было, да и города тоже. Я знал, что Воронеж сильно разрушен войной, но то, что увидел, превзошло все ожидания, поразило. Ни одного целого дома в центральной части города. Груды развалин, остовы домов […]. Лишь на спусках к реке сохранились или восстанавливались одноэтажные домики. Однако, несмотря на разрушения, в городе поддерживался порядок, жизнь налаживалась. Улицы расчищены, подметены, близ домов отмостки присыпаны жёлтым песочком. В городе – спокойствие, какая-то типично воронежская неспешность, работают магазины, киоски. В парках играет по вечерам музыка – танцы, как до войны. Восстановлен частично кинотеатр „Спартак”, рядом ухоженный сквер, в котором я, сидя на скамье, слушал неповторимого Н. Мордвинова, читавшего „Мцыри”, работает цирк Шапито в Первомайском саду».
(Воротников В. И. Такое вот поколение. Воронеж, 2011. С. 145).

В Воронеже той поры заметную группу населения составляли инвалиды, получавшие мизерные пенсии. Среди них было много молодых людей, объединявшихся в сообщества, остро чувствовавших несправедливость общества к ним и порой резко реагировавших на жизненные ситуации. О базаре 1943 г. писали: «Махрой звонко торговали инвалиды. Табак был „вырви глаз”. […] Слева шумел толчок. Человека встречали у входа несколько инвалидов и без обиняков спрашивали: „Что несёшь? Покажь!”. Человек показывал кофту, или отрез, или обувку, часы. Калеки разглядывали вещь на свет, щупали, нюхали, как оценщики в ломбарде, и называли мизерную цену. Назначенная цена обсуждению не подлежала. Если хозяин не соглашался отдать по дешёвке, он отдавал вещь через два часа ещё дешевле. К нему подходили по очереди барыги и хаяли вещь: „Дырявая, затасканная, никому не нужная…”». (Демиденко М. Воронеж – река глубокая. Ленинград, 1987. С. 280).

В конце войны в городе были созданы лагеря для размещения военнопленных, которых использовали на различных работах. «Недалеко от Чернавского моста, у реки работают пленные немцы. Они причаливают к берегу плоты, растаскивают брёвна, обтёсывают их топорами, распиливают на доски. Где-то в конце Плехановской улицы, в районе примыкающих к ней переулков, да и в других местах города пленные строят типовые жилые дома. Они же мостят улицы, восстанавливают трамвайные пути».
(Поспеловский Ю. Судьбе наперекор. Воронеж, 2002. С. 50);

«Живых немцев видели часто. Это были пленные, восстанавливающие здание детского садика с башенкой у Каменного моста. […] Эти немцы не вызывали страха. Их водили строем на работу и с работы, отпускали свободно ходить по городу. Однажды, когда мы с мамой шли с базара, к нам подошёл пленный немец и предложил вязаночку дров – обрезки со строительства. Просил он за дрова совсем недорого, но все деньги из кошелька были потрачены на продукты. […] Мама объяснила пленному, что, если он дойдёт с нами до нашего дома, она сможет купить дрова. […] С того дня немец стал регулярно носить нам дрова. На вырученные деньги покупал хлеб, табак, спички. Скромные угощения и поношенные тёплые вещи он принимал с большой благодарностью. За кружкой ячменного кофе рассказывал о том, как он был учителем до войны».
(Пяточенко Т. А. Когда была река… Воронеж, 2003. С. 11, 12);

«Наверное, в конце сорок третьего по улицам ежедневно стали гонять колонны пленных немцев, итальянцев, румын, мадьяр (венгров). Недалеко от нас они поднимали из руин общежитие педагогического института и другие здания в округе. Часть пленных на обед приводили к углу Брикманского сада, куда ровно в двенадцать часов (удивительная точность!) приезжал военный „студебеккер” с двумя большими котлами, в одном из которых был борщ или суп, а во втором каша. […] Время кормления пленных мы знали точно, хотя часов ни у кого не было, да и в семьях тогда они были редкостью. В то время мы жили по гудкам рядом расположенного тепловозоремонтного завода имени Дзержинского. Гудок утром означал начало смены – восемь часов, днём, в начале перерыва на обед – двенадцать, а через час (окончание обеда) – тринадцать часов, вечером же в 17 часов кончалась смена. В промежутках между ними время устанавливали по звуку прибывающих или отправляющихся тогда редких пассажирских поездов (станция Воронеж 1 была рядом). Пленные подходили к машине со своими котелками и мисками, получали по большому куску хлеба!!! и обед. Обслуживали их два наших солдата, ещё двое с винтовками наперевес стояли в охране, хотя бежать охраняемым было некуда. […] Они меняли, имевшиеся у них и невиданные нами тогда, первые перьевые авторучки и бензиновые зажигалки, а иногда и самодельные карты, на хлеб. Некоторые из моих товарищей обзавелись этими побрякушками. У нас, в семье, лишнего хлеба не было».
(Чекмарёв В. Скрепы. Воронеж, 2015. С. 314–315).

В городах, подвергавшихся бомбёжкам, многие оказывались просто на улице из-за разрушения жилого фонда. Обрести крышу над головой в разрушенном Воронеже было не так-то просто. «Город стал совсем низким. Из высоких сугробов снега торчат одни печные трубы. Частный сектор полностью выгорел. […] Из-за сугробов виднелся кирпичный фундамент первого этажа [нашего дома]. […] Юлия Тихоновна [Данкевич, наша знакомая, тоже оставшаяся без крова], вспомнила, что у неё есть родственники, жившие в частном доме в районе пединститута. […] И здесь нас встретило пепелище. Но вскоре нам повезло. В одной из маленьких улиц, которые спускались вниз, мы нашли спасительный дом. Он не сгорел. Его хозяев ещё не было в городе, но весь дом был уже набит такими же, как мы, погорельцами. Люди потеснились, выделив нам уголок…».
(Короленко Г. Моя недетская война : (Из воспоминаний) // Ямская слобода. Отд. Четвёртое. Воронеж, 2013. С. 297);

«На несколько месяцев нам дали приют в своём деревянном частном доме на Республиканской улице родственники отца. […] Затем [по месту работы матери, бухгалтера в стройучастке № 1 управления строительно-восстановительных работ ЮВжд)] стройучасток поселил мамусю во временном бараке, в огромной комнате, вместе с рабочими. Выделили две койки. На одной спала мама, А на другой – мы [с братом вдвоём]. Бараки […] построили на краю улицы Урицкого, в районе нынешнего перекрёстка с проспектом Труда. Помещение – необычайно холодное. Стены – дощатые и снаружи, и изнутри, между досками засыпана земля. Только печку истопишь щепой – через 2–3 часа опять начинают зубы стучать. Хотя зима с 1943-го на 1944 год была уже сиротской, с оттепелями, комната прогревалась только до 8–10 градусов. И ведь ни разу не простужались, не заболели гриппом. […] После общей комнаты дали нам небольшую комнатушку, но она – ещё холоднее. Тащили домой из развалин городских домов всё, что могло гореть, пытаясь протопить печку. Рядом коптилку ставили: маленький пузырёчек с керосином, куда опущен тоненький фитилёк. А окно постоянно завешиваешь тряпкой, чтобы меньше дул холодный воздух. […] Спали на подушках и матрасах, набитых сухими листьями или сеном». (Попов П. А., Попов Н. А. Наш дом – Воронеж : воспоминания и раздумья. Воронеж, 2012. С. 61, 62, 63); «Печка из кухни отапливала печными „зеркалами” ещё две комнаты: бабушкину проходную и нашу „большую”. Зимой в доме холодно, стены флигеля толстенные (сантиметров восемьдесят), не прогреть. А топлива мало – дефицит. С утра в углу с потолка до пола треугольником выступает иней, к вечеру оттаивает и подсыхает, пока топим. За ночь со стёкол на поддонниках ледяные горки нарастают. Папа нагревает на печке кирпичи и кладёт на „ледник”. Шипя, поднимая клубы пара, лёд „выкипает”. Все дома ходят в валенках, на плечах старые пальто. Меня закутывают в вязаные платки, завязав их на спине крест-накрест».
(Пяточенко Т. А. Когда была река… Воронеж, 2003. С. 14).

После возвращения из эвакуации приходилось преодолевать многочисленные препоны, не раз менять своё место жительства. «Сначала нас поселили в квартиру на улице Освобождения труда, дом № 1. Мама поступила на работу бухгалтером в райком партии, расположенный на левом берегу. Каждый день ходила туда пешком. В то время этот район назывался Сталинским. Через некоторое время переехали на левый берег, на улицу Циолковского. Но там мы прожили недолго и переехали в квартиру на улицу Ленинградская, наш дом находился напротив роддома.. Окно в квартире было в венецианском стиле, во всю стену. Битого кирпича на улице было полно, так что мы заложили окно, оставив небольшой проём. Конюх из райкома партии сделал нам печку. Я натаскал дров, которые мы хранили в углу нашей комнаты. Все дома были разбиты, коробка цела, а внутри ничего. Так мы лазали на верхние этажи, выдирали оконные коробки и кидали вниз. Так я заготавливал дрова. Стол мы притащили из разрушенного здания ресторана „Восток”. Он одновременно служил нам и погребом – в его выдвижных ящиках мы хранили картофель. Один из углов квартиры всегда промерзал, там мы ставили на Новый год ёлку, и там же стояла бочка с капустой, которую мы сами солили. Вообще говоря, это были нелёгкие времена».
(Морщак Б. А. Шёл 1942 год… // Суровое детство. Воронеж, 2013. С. 146–147).

И всё равно, сколько было радости. Труден был путь, но возвращались на родину. «В конце ноября [1943 г.] мы выехали [из села Шукавки]. […] Обоз состоял из полутора десятка собранных по району подвод, и на одной из них уместились пара моих мешков с картошкой, мешок проса, банка топлёного масла и фанерный чемодан с нашими пожитками. Ночевали в общежитии строителей, в каком-то подвале бывшего „Дома специалистов” у Заставы. […] Мама жила в поликлинике, ночуя в маленькой стерилизационной. […] Около двух месяцев прожили у знакомых, в их чудом сохранившемся домишке на улице Софьи Перовской. Затем мама получила маленькую комнатку в коммунальной квартире, в одном из нескольких уцелевших домов на улице Мало-Смоленской. Не могу забыть, как мы радовались, впервые войдя в свой „угол”, и как „меблировали” его, с трудом разместив старые железные остовы кроватей и привезённые из деревни кухонный столик, скамейку и табуретку. Электроснабжение нижней части города ещё не было восстановлено. Вечерами зажигалась порождённая войной „коптилка”. Зато, включив в сохранившуюся розетку подаренный дядей старый наушник, мы неожиданно обнаружили, что действует радиосеть. Воду брали из уже действовавшей колонки. Дрова я добывал, выламывая обгоревшие остатки оконных блоков в домах».
(Кривкин А. Тяжёлые бомбы тяжёлого детства. Воронеж. курьер. 2000. 27 апр., 29 апр.).

Трудности с продовольствием и другими товарами помогала решать карточная система распределения. «Вопроса о невыплате вовремя зарплаты или невыдаче пайка тогда не стояло, как и о безработице. Конечно, у врачей и научных работников университета пайки были получше. Замечу, что по карточкам продавали не только продукты, но и промтовары, главным образом, одежду, которую обычно все выкупали и если потом не носили, то продавали на „толпе” дороже казённой цены, улучшая тем самым финансовое положение семьи. Регулярность снабжения по карточкам (отменили их в 1947 г.) очень помогала выжить в то трудное время. Конечно, некая малая часть населения жила, как это называлось в СССР, на нетрудовые доходы (спекуляцию, воровство и т. п.), однако большинство людей ориентировалось на обеспечение по карточкам. В шутку говорили, что все граждане страны в порядке убыли качества казённого снабжения делятся на: торгсеньоров, блатмайоров, литеракеров, кое-какеров и ничегокеров…».
(Мелёшина А. М. Военные записки штатского человека. Воронеж, 2005. С. 109).

Семьи воронежцев использовали различные способы выживания. Вот тактика одной из них, в которой глава семейства работал инструктором сельхозотдела в обкоме партии. «Если учесть ещё командировки в районы, то видеть его удавалось довольно редко. Иногда из таких поездок он привозил немного овощей, фруктов. Ежемесячно отец получал спецпаёк в закрытом обкомовском магазине (ул. К. Маркса, д. 92) в виде нескольких банок крабов и немного крупы. Но всё это не решало проблемы питания нашей большой семьи из шести человек, из которых работал пока один человек, а все другие получали иждивенческие 200 гр. хлеба. […] В январе 44-го г. мама устроилась на работу счетоводом в редакцию газеты „Боевое знамя” Орловского военного округа, куда входила и Воронежская область. […] Эта работа, кроме зарплаты в 400 руб., давала право сменить иждивенческую продуктовую карточку на карточку служащего (600 гр. хлеба), что уже заметно влияло на семейный продовольственный баланс. […]. По американской программе помощи], не помню – отец или мама, получили американскую тушёнку – это уже настоящий деликатес даже по нынешним временам. Хлеб мама делила на всех поровну и каждый был волен съесть свою пайку сразу или делить на два-три раза. Ясно, что при таком принципе распределения родители лишали себя части пайка в пользу детей. Отсутствие другого источника питания, кроме продовольственных карточек, делало полуголодное существование хроническим, что и побудило, в конце концов, родителей к решению покинуть Воронеж». (Глебов В. Конвейер смерти Воронежского управления НКВД. Воронеж, 2012. С. 226–227, 230);
«Никогда ещё в Воронеже, со дня его основания, так не ценилась вода, как в эти памятные дни января и февраля 1943 г. Как в пустыне – нигде ни капли воды, ни одного колодца и работающей колонки. Все подходы к реке были преграждены дощечками с короткими, но выразительными надписями: «Хода нет. Минировано». Оставалось одно – растапливать снег. Люди осторожно, боясь наткнуться на мину, разгребали почерневшие сугробы, набивали снегом вёдра, котелки и ставили их на железные печурки. […] Хлебопёки налаживали хлеба, замешанного на снеговой воде. […] Без водоразборных колонок в городе жители испытывали большие трудности. С утра люди, запрягшись в сани, с бочками и вёдрами, […] люди тянулись по ледяной тропинке к реке. […] И вот в городе наступил праздник. Это было 11 февраля. […] В городе открылся первый водопроводный кран [на Мясной площади]. У маленькой будки на базарной площади сразу стало самое оживлённое место».
(Скопин И. Борьба за воду // Из пепла пожарищ. Воронеж, 1946. С. 66-67).

В поисках продуктов горожане ходили по деревням и выменивали, что могли на еду. «Так, за иголки ей давали по одному яйцу, и, к примеру, 10 яичек нам хватало на полмесяца. Когда Воронеж освободили, горожанам стали выдавать по карточке 300 граммов хлеба ежедневно. Но и здесь мама экономила, продавая хлеб, она покупала спички, соль, мыло. Так постепенно жизнь стала налаживаться – весной мы даже посадили в огороде картошку, фасоль и тыкву». (Нестерова В. Е. «Улица Плехановская представляла собой пустырь» // Дети и война. Воронеж, 2012. С. 60);
«Мамуся получала в месяц 300 рублей, а буханка хлеба стоила на базаре 100 рублей, столько же просили за стакан соли. […] В военное время мы покупали хлеб по карточкам по государственной цене. Наша семья из трёх человек получала по этим карточкам только килограмм хлеба в день. И больше – почти ничего! Мы опухали от голода, физическая слабость не исчезала».
(Попов П. А., Попов Н. А. Наш дом – Воронеж : воспоминания и раздумья. Воронеж, 2012. С. 64);

«…в городе, лежащем в руинах, где редкими, малодоступными удовольствиями было всё, что раньше нисколько не ценилось: стакан подсолнуховых семечек, ставшие мармеладом ломтики сахарной свёклы, протомлённые в чугунках или глиняных горшочках в глубине русских печей, плитка конопляного или льняного жмыха, твёрдая, как камень, о которую можно сломать зубы, узкая долька запечённой в духовке тыквы. В ней тоже присутствовал драгоценный сахар. С тыквой, если разживались, пили чай, тонкими ломтиками на кусочках пайкового хлеба давали детям; один такой жёлтенький сладковатый бутерброд составлял завтрак или ужин». (Гончаров Ю. Д. В голубом блеске Альтаира. Воронеж, 2008. С. 694);
«Тогда для нас было большой радостью дежурство в столовой: можно было вдоволь надышаться запахом пищи, доесть остатки фруктов от компота. Ложку в столовой выдавали за зачётную книжку. Не знаю, из какого металла она была сделана, но до сих пор ощущаю её горьковато-кислый вкус. Тарелки были из консервных банок. […] В дни сдачи последних экзаменов мы умудрялись отоварить хлеб на 5–6 дней вперёд. Буханку крошащегося грубого хлеба весом 2,5 килограмма мы съедали в читалке за вечер. […] Получив стипендию, мы позволяли себе купить 100 граммов конфет-подушечек по 8 рублей за килограмм и пирожков с повидлом по 5 рублей за штуку. В общежитии мы сами делали „халву” из пайка подсолнечного масла, яичного порошка и сахара». (Калиниченко А. С. Жизнь прожить – не поле перейти…: воспоминания. Воронеж, 2005. С. 30);

«Все предприятия и организации заводили тогда подсобные хозяйства. Помню, мама приносила из редакции капусту, отцу в клубе перепадали иногда талоны на „коммерческий” хлеб. Он стоил немного дороже того, что получали по карточкам, но и его цена была чисто символической. Почти у всех за городом имелись огороды. Нам досталась делянка позади экскаваторного завода, город там кончался. Осенью – своя картошка, хотя хранить её было негде. В школе № 9 и некоторых других продолжали, как в войну, выдавать по ломтику чёрного хлеба, посыпанного сахаром. В железнодорожных школах – ещё и по ложке рыбьего жира; хлеб к нему посыпали солью. […] Лидия Александровна (будущая моя тёща), сугубо городская дама, купила и пригнала (пешком!) из Анны корову. Школьником ходил по утрам в их дом покупать молоко. Бурёнок на нашей улице (ныне Моисеева) держали многие, утром пастух собирал стадо. […] Особенность снабжения населения в ту пору – разделение на категории (касты). В конце сорок шестого года мы вдруг попали в барский разряд: отцу как члену Союза художников СССР (их было всего трое в Воронеже после войны) выдали продуктовую карточку „литер Б”. „Прикрепляться” надо было к „закрытым” магазинам. В подвале драмтеатра я получил батон твёрдокопчёной колбасы, копчёные рыбины, из ртов которых торчали бечёвки, несколько десятков яиц, банки со сгущёнкой и т. д. Но вскоре мне стало неловко укладывать деликатесы на глазах у очереди из актёров, которыми восхищался (никто из них подобных пайков не имел). На следующий месяц прикрепился к закрытому магазину в довоенной пятиэтажке на углу Кольцовской и Плехановской (потом там был „Комиссионный”)».
(Пензин С. Мой Воронеж после войны. Воронеж, 2008. С. 37–38).

«Получаем улучшенный паёк как семья члена РАБИСа – работника искусств. Их тогда в Воронеже было немного. В полуголодные годы отведали экзотических заграничных продуктов – помощь союзников: кокосовое масло, компот из инжира („ягоды с пшеном”), американскую тушёнку, яичный порошок. Сначала пайки выдавались в боковом окошечке по левую сторону фасада восстанавливаемого театра драмы. Потом в „коробке” большого красного кирпичного дома на Кольцовской (где сейчас остановка) открылся казавшийся огромным магазин. Он так и назывался „Красный магазин”. У одних прилавков получали по карточкам пайки доноры, рабисовцы, у другого остальные. Мы стояли с мамой в очереди. Потом шли на Щепной базар, продавали полбуханки хлеба. На вырученные деньги покупали целую кошёлку еды или дрова». (Пяточенко Т. А. Когда была река… Воронеж, 2003. С. 4).
В городе существовал дефицит одежды. Её носили долго и передавали от старших к младшим. Заметное место занимали вещи из военного гардероба: солдатские гимнастёрки, шинели, офицерские кители и т. д. «А „экипировка” моя состояла из старого женского пальто, солдатского ремня, дядиных — на три номера больше нужного размера — сапог и каракулевой папахи». (Кривкин А. Тяжёлые бомбы тяжёлого детства // Воронеж. курьер. 2000. 29 апр.). «Одеты подростки были как попало… Большинство в ватных телогрейках. Телогрейки универсальны. В них ходят, на них спят, укрываются, их кладут под голову, ими затыкают пролом в стене, чтобы ветер не набивал в жильё снегу. На многих зелёные кителя немецких солдат». (Демиденко М. Воронеж – река глубокая. Ленинград, 1987. С. 207). «На ней была тёмно-коричневая куртка от лыжного костюма, купленного ей, вероятно, когда она была ещё классе в пятом, шестом классе, а сейчас, как и пальто, тоже ставшая коротковатой и тесной. Чёрная суконная юбка была из чего-то перекроена, перешита. […] Толстые вязаные гетры заштопаны на коленях разными нитками, одинаковых не нашлось». (Гончаров Ю. Д. Во дни отчаяния и надежд. Воронеж, 2010. С. 352). «По организациям стали распределять «американские подарки»: новую и малопоношенную одежду, собранную американцами для разорённой войной Советской России. Нам повезло. Папе два раза доставались такие подарки. В какой восторг привели меня два комбинезона-песочника из жатого ситца – один в голубую клеточку с розовыми розочками, другой, наоборот, в розовую клеточку с голубыми розочками. А с одним маминым платьем произошёл конфуз. Платье было чёрное из матового шелковистого материала с выбитым выпуклым орнаментом в завитки. Когда пришло время стирать платье, мама положила его в корыто и залила тёплой водой. Через полчаса с изумлением увидела в корыте крохотное платьице, годное только на куклу. Оказалось, это была одноразовая одежда и стирке не подлежала».
(Пяточенко Т. А. Когда была река… Воронеж, 2003. С. 9);

«Мама получила […] „американский подарок” – летнее пальто, юбку-шестиклинку из тонкой шерсти и две банки свиной тушёнки […]. Когда стали внимательно рассматривать одежду, оказалось, что пальто и юбка маленького размера и годятся только мне. Я их и носила года три – пальто полушерстяное в мелкую коричневую „ёлочку” и кирпичного цвета юбку с боковой молнией, которая для меня была тогда внове. […] Уже после войны [маме] достались на работе два больших куска парашютного шёлка. Знакомая старушка-портниха сшила из них ей платье и юбку. Мама покрасила их в чёрный цвет и очень долго носила на работу. Парашютный шёлк оказался на редкость прочный и практичный в носке. [Моя] подруга тоже нарядилась в „американский подарок” – чёрное пальто из ткани „букле”». (Тихомирова Л. Рассказы бабушки и внучки // Подъём. 1998. № 8. С. 134).
«Город был разрушен на 80–85 процентов, но, к удивлению жителей, уцелели и работали две очень старые общественные бани. В нашем районе – баня на углу Кольцовской и Плехановской улиц, да ещё далеко от нас – на улице Сакко и Ванцетти. Хотя плата за посещение бани была невысокой, ходить туда не хотелось – слишком долго приходилось стоять в очереди в тёмном, грязном, сыром помещении. Бельё оставляли на лавках под надзором банщика, поэтому нередко многое пропадало, но самое унизительное было – ждать в предбаннике освободившийся жестяной таз или, как его называли, „шайку”. […] В помывочном зале нередко возникали ссоры, а иногда и драки из-за шаек. […] Нередко воровали мыло, если его оставишь на каменной лавке, а сама пойдёшь к кранам с водой налить свою долгожданную шайку. Мыло, конечно, было хозяйственное, полученное по карточкам. Туалетное мыло „Земляничное” с пронзительным запахом химической эссенции или „Яичное” считались чрезвычайной роскошью, его доставали в ОРСах – магазинах для железнодорожников, военных – через знакомых или покупали на базаре, кто мог, за большие деньги. О каких-либо шампунях люди просто не имели понятия».
(Тихомирова Л. Рассказы бабушки и внучки // Подъём. 1998. № 8. С. 125).

Уже в сентябре в школах города начались занятия. В это время было введено раздельное обучение мальчиков и девочек, появились мужские и женские школы.

«Осенью 1943 г. я пошла в 8-ю школу, меня приняли в четвёртый класс. Мы писали пёрышками, привязанными к палочке, писали на обрывках газет разведённой сажей. Книжками делились, но так как наши учебники целый год пролежали под водой, то листочки рассыпались, когда мы их переворачивали. В классах были буржуйки, но всё равно чернила замерзали». (Нестерова В. Е. «Улица Плехановская представляла собой пустырь» // Дети и война. Воронеж, 2012. С. 61). «В 1943 г. и я, и брат стали учиться в одной школе, в седьмой мужской. Она находилась в конце улицы Карла Маркса, в школьном здании довоенной постройки, которое очень быстро восстановили для занятий. 7-я школа занимала здесь третий и четвёртый этажи, а на первых двух была девятая женская школа. […] Мы оба были переростками в своих классах. […] [Вскоре] меня мамуся отдала во 2-ю школу ЮВЖД, на улицу Ленина (ныне это средняя школа № 5). В 1944 году здание уже успели приспособить для учёбы, хотя до полного восстановления школы ещё было далеко. Окна забиты фанерой, оставлены только маленькие глазочки для освещения, и мы, ученики, сидим в классе в пальто, на морозе и в темноте. Лишь одну слабенькую электрическую лампочку повесили. Часто писали на грифельных досках. Пользовались также чернильницами-непроливайками».
(Попов П. А., Попов Н. А. Наш дом – Воронеж : воспоминания и раздумья. Воронеж, 2012. С. 62–64).

Большую роль в досуге воронежцев в этот период играли театр и кино. «Вечером решили отпраздновать сдачу экзаменов походом в театр. […] Пьеса произвела громадное впечатление. Как смело там говорится о всех наших недостатках, о неумении воевать и необходимости учиться у немцев военному искусству. […] Говорят, что Корнейчук написал „Фронт” во время своего пребывания в Воронеже, и почти все действующие лица списаны с живых лиц. Горлов изображает Тимошенко, который теперь в отставке, а тогда был в Воронеже. А „мэр” города – наш Мирошниченко. […] Вчера я была на конференции зрителей о работе театров Драмы и Музкомедии. Выступали с докладами Энгелькрон и Лазарев, затем много зрителей. В основном все хвалили, недостатки отмечали, но меньше. Выступал наш Майский (наш потому, что он читает нашим филологам) и заявил, что наши театры – на одном из первых мест в РСФСР. После было выступление хора Массалитинова. Такие жизнерадостные свежие номера, хорошие голоса, хорошие костюмы. Программа почти вся новая, победная!.. Вчера была в театре на „Так и будет” Симонова. Впечатление очень большое. […] Там так всё жизненно, современно, так трогают переживания героев, что хотелось смотреть пьесу без конца, не расставаясь с её героями. Савельева очень хорошо играл Папов, да что хорошо – замечательно! Ольгу – Шмидт, профессора – Шатов, Анну Григорьевну – Мариуц и т. д.».
(Проторчина В. М. Мои студенческие годы (1941–1945). Воронеж, 2000. С. 43, 45, 47);

«На посёлке нас жило пять друзей: 3 Виктора, Иван и Анатолий. Разница в возрасте была 1–2 года. У всех отцы не вернулись с войны. Где сейчас дворец им. 50-летия Октября находилось административное здание. Во время войны оно было разрушено, уцелело левое крыло, там было узкое длинное помещение, его и приспособили под кинозал. Нас, детвору, пускали бесплатно. Фильмы были трофейные с субтитрами и отечественные про войну. Помню фильмы „Тарзан”, „Чёртово ущелье”, „Два бойца”, „Подвиг разведчика” и другие».
(Лямцев В. Г. // Нашему Воронежу – 425 лет. Воронеж, 2011. С. 19).

Sergio
Аватара пользователя
Сообщений: 52
Регистрация: 29.12.2016

Воронеж после освобождения от фашистских захватчиков

#5

Сообщение Sergio » 21 окт 2019, 10:39

Из воспоминаний моей тети о возвращении из плена в послевоенный Воронеж. Рассказывала она мне об этом очень давно в 1970-х годах... Из плена она возвращалась по Задонскому шоссе. Рассказывала, что там где сейчас Памятник Славы лежало очень много собранных трупов наших солдат , а рядом лежали немецкие солдаты. Не буду точно утверждать (после её воспоминаний прошло уже более 40 лет), но хоронили солдат вроде бы совсем рядом в огромной братской могиле.

Есть ли какая-либо информация о перезахоронении этих немецких солдат ?

grm3
Сообщений: 2048
Регистрация: 17.11.2016

Воронеж после освобождения от фашистских захватчиков

#6

Сообщение grm3 » 11 июл 2020, 15:17

Концлагеря и зверства оккупантов на территории Воронежской области в годы Великой Отечественной войны

После захвата немецко-фашистскими войсками в 1942 году части Воронежской области на оккупированной территории был установлен «новый порядок» – режим кровавого террора, насилия, грабежей, пыток, расстрелов.
Концлагеря и зверства оккупантов на территории Воронежской области в годы Великой Отечественной войны

Мирных жителей с первых дней оккупации фашисты выселяли из родных домов, подвергали издевательствам и унижению, а их имущество грабили. Часть населения была угнана на принудительные работы в Германию. Для местного населения были введены повсеместно штрафы, телесные наказания, налоги.

На территории Воронежской области немецко-фашистское командование создало целый ряд концентрационных лагерей для военнопленных и мирного населения. Подобные лагеря существовали почти во всех захваченных районах области. Некоторые из них располагались в административных постройках, другие - просто под открытым небом. Сюда направляли попавших в плен красноармейцев, а также мирное население. Заключенные подвергались жестоким пыткам и издевательствам, их морили голодом. Медицинская помощь узникам не оказывалась. Немецкие изверги не жалели ни женщин, ни стариков, ни детей. За малейшую провинность гитлеровские палачи казнили беззащитных людей.

Сбор и систематизация информации о преступлениях оккупантов на территории Воронежской области начались еще до её полного освобождения. 23 декабря 1942 года по решению Воронежского облисполкома была создана областная комиссия по установлению и расследованию зверств и злодеяний немецко-фашистских войск, ущерба, причиненного от их действий. После освобождения области от захватчиков в каждом районе действовали уполномоченные комиссии. Сбором данной информации занялась и созданная в феврале 1943 года по решению Воронежского обкома ВКП(б) Областная комиссия по истории Великой Отечественной войны. В результате работ этих комиссий был накоплен огромный материал, свидетельствующий о преступлениях оккупационного режима не территории Воронежской области.

Публикуемые материалы составлены на основе показаний очевидцев трагических событий в истории воронежского края. Представленные документы приведены в соответствие с правилами современной орфографии и пунктуации с сохранением стиля источника.

АКТ

об организации немецко-фашистскими захватчиками концентрационного лагеря на территории колхоза «Путь Ленина» в Россошанском районе Воронежской области

5 июня 1943 г.

В первый день занятия немецко-фашистскими войсками гор. Россоши немецкое командование 7 июля 1942 года организовало здесь концентрационный лагерь для военнопленных. Концлагерь был организован на окраине города, в усадьбе колхоза «Путь Ленина». В тот же день сюда были помещены свыше 500 пленных красноармейцев и несколько эвакуированных семей (женщины и дети), перехваченных немцами у переправы через Дон.

К 10 июля 1942 года в лагерь уже были заключены около 10-11 тысяч военнопленных и гражданских лиц, включая женщин и детей.

Режим в концлагере был исключительно жестоким, обращение с заключенными зверское. Один из пленных за то, что попросил вторую порцию жидкой болтушки, был повешен среди лагеря. Труп его висел 2 суток. Очевидцы колхозники колхоза «Путь Ленина» В.С. Скориков и др[угие] подтверждают такой факт. В лагере показался немец в одних трусах, его сопровождала охрана. Раздалась команда: «Встать!» Все поднялись. Только четверо больных и истощенных от голода не могли быстро подняться. Их моментально избили и силой заставили встать на ноги. Потом всех четырех тут же направили в помещение бывшей колхозной кухни. Это была камера смертников. Отсюда пленных направляли только на расстрел. В этот раз один пленный красноармеец хотел поднять больного товарища. За это он и больной [красноармеец] были отправлены в камеру смертников.

Пленных командиров немцы выделили в особую группу. Им не разрешали принимать передачи. Из лагеря они сумели послать записку такого содержания: «Группа комсостава, 380 человек, лишена питания. Помогите. Наша группа постепенно тает». Колхозники, наблюдавшие за лагерем, видели, что командиров первыми направляли в камеру смертников.

Немецкие изверги заставляли пленных красноармейцев работать, возводить оборонительные укрепления, разминировать участки земли, разряжать невзорвавшиеся бомбы. На работе их вовсе не кормили.

В 50-100 метрах от лагеря гитлеровские бандиты производили ме¬тодическое уничтожение военнопленных. Начиная с 10 июля 1942 г. к траншее, что была в 50 метрах от лагеря, ежедневно, одну за другой, выводили группы пленных, по 6-11 человек. Там красноармейцев расстреливали по одному. Бешеные собаки - гитлеровские выкормыши - издевались над своими жертвами. Из приведенных к траншее военнопленных одному приказывали немедленно раздеться, спуститься в яму, лечь лицом к земле, а палач стрелял лежащего в затылок. Потом тоже повторяли с каждым из оставшихся. Ожидающие смерти видели казнь своего товарища. Каждого обреченного заставляли ложиться рядом с еще горячим трупом расстрелянного. Когда ряд трупов доходил до противоположной стенки ямы, очередные жертвы заставляли ложиться на трупы ранее расстрелянных.

Эта траншея была заполнена за три недели. Там нашли могилу сотни пленных красноармейцев. После этого пленных стали расстреливать в силосной яме диаметром 5 метров и глубиной в 4 метра. Эта яма наполнена расстрелянными доверху, вровень с краями. Затем гитлеровские людоеды производили расстрел военнопленных и мирных граждан в другой силосной яме, объемом в 103,25 куб[ических] метров. Эта яма также наполнена трупами доверху.

Всего на месте расстрела, недалеко от усадьбы колхоза, нами об¬наружено 5 ям с трупами убитых и замученных немцами советских граждан. В них не менее 1500 казненных красноармейцев и мирных жителей, в том числе женщин и детей.

Это чудовищное злодеяние фашистских головорезов – только часть тех огромных и кровавых преступлений, которые они совершили в гор. Россошь.

Мы, кто видел казнь наших людей, кто видел трупы расстрелянных, никогда не простим немецким варварам и их вдохновителям кровь замученных и расстрелянных советских граждан.

Смерть немцам, всем до последнего, пробравшимся в нашу страну для ее порабощения.

Акт подписали:

И.А.Хитров, зам. председателя Россошанского райисполкома

М.И.Винников, зав. отделом пропаганды и агитации Россошанского райкома ВКП(б)

Г.А.Степанов, ответ. редактор Россошанской райгазеты «Заря коммуны»

В.С.Скориков, конюх Россошанского колхоза «Путь Ленина»

И.Н.Наталич, председатель колхоза «Путь Ленина»

М.И.Проскурин, председатель Россошанского горсовета

ГАОПИВО. Ф. 1691. Оп. 1. Д. 13. Л. 8-9. Подлинник.



СПРАВКА

о зверствах оккупантов в Воронеже и районах области

19 мая 1943 г.

После освобождения города Воронежа от немецких оккупантов в домах, подвалах и блиндажах было обнаружено 184 трупа из числа мирного населения г. Воронежа, большинство трупов принадлежат людям, зверски замученным немецкими оккупантами.

Так, например: по ул. Кирова, дом № 26, в подвале обнаружен труп женщины, глаза которой были выколоты, изнасилована и удушена, установить личность женщины не представилось возможным.

По ул. Пролетарская в коридоре дома 48 обнаружен труп женщины 20-22 лет, которая до наступления смерти была изнасилована. Нос и рот жертвы завязан одеялом, на шее имеются следы удушья.

В погребе дома № 11, по ул. Трудовая, обнаружен труп гр[аждан] ки ТРЕТЬЯКОВОЙ Варвары Аристарховны, при осмотре которого обнаружена масса ножевых ранений и признаки изнасилования.

По ул. Кирова, дом № 17, обнаружен труп неизвестной женщины изнасилованной и удушенной.

По ул. Дурова, дом № 31, обнаружен труп неизвестной женщины с отрубленной головой.

По ул. Бехтерева в сарае дома № 5 обнаружен труп мужчины с отрубленной головой.

Во временно оккупированных районах Воронежской области коварный враг творил произвол, грабежи и насилия под флагом так называемого «нового порядка», например:

В сл. Монастырщина Радченского р[айо]на во время грабежа мирного населения немецкие войска за оказание «сопротивления» расстреляли публично 10 колхозников и изнасиловали 50 девушек.

В сл. Терешково того же района зверски были замучены 10 колхоз¬ников. Все трупы были изуродованы до неузнаваемости. У всех распороты животы, выколоты глаза, сломаны руки. Все население сл. было выгнано в поле, а их имущество разграблено немецкими войсками.

В с. Поповка Россошанского р[айо]на комендант согнал 40 человек молодежи в сарай, который был облит керосином и зажжен.

Молодежь, обреченная на явную гибель, была спасена вошедшими в село частями Красной Армии.

В Гремяченском р[айо]не немецкие бандиты расстреляли 700 человек больных в лечебнице Орловка.

Фашисты зверски расправлялись и с детьми.

Например:

По ул. Цюрупы, д. № 10, в квартире гр[аждани]на Теплова обнаружен труп девочки в возрасте 12 лет, которая была убита фашистами выстрелом в грудь.

По ул. Дурова, д. № 38, обнаружен труп мальчика в возрасте 12 лет, который был убит фашистами выстрелом в голову.

ЗАМ. НАЧ. УНКВД по МИЛИЦИИ КОМИССАР МИЛИЦИИ III РАНГА /НОСКОВ/ НАЧАЛЬНИК ОСБП УМ УНКВД по В/О МАЙОР МИЛИЦИИ /ШОСТАЦКИЙ/

ГАОПИВО. Ф 1691. Оп. 1. Д. 31. Л. 4, 4 об. Копия.



АКТ

о зверствах, учиненных фашистами над мирным населением села Монастырщина Радченского района Воронежской области

декабря 1942 г.

Мы, нижеподписавшиеся граждане села Монастырщина: председатель колхоза МЕРКУЛОВ П.И., колхозники ЧУДАКОВ А.И., ТРОФИМОВ И.М., РЯСКИНА Е.Е. и красноармеец МУДРЫНИН составили настоящий акт в нижеследующем:

Фашистские звери при занятии нашего села чинили зверства, насилия над мирным населением, ограбили имущество и скот. За время нахождения в нашем селе они зверски убили ЧЕРНОВА Ивана Васильевича 70 лет, КАШИРИНУ Марию Константиновну 45 лет, у которой осталось двое детей, НАСОНОВУ Анну Макаровну 60 лет, СБОЙЧАКОВУ Наталию Александровну 46 лет, НЕКРАСОВУ Марфу Ивановну 45 лет. Зверски забили до смерти 6-летнего Витю УДОВИЧЕНКО за то, что при грабеже их квартиры он назвал немцев гадами. Убили также ГРЕЧИШНИКОВУ Пелагею 75 лет, ПЕШКОВУ Екатерину 75 лет, СИДЯНКОВУ Дарью Ивановну 80 лет. Искалечена КАРТАШЕВА Марфа Дмитриевна 32 лет. Били и издевались над колхозницей КОЗЛОВОЙ Анной Петровной.

Кроме того изнасиловали и обесчестили до 50 человек женщин и девушек.

Угнали весь общественный скот колхоза и большинство личного скота колхозников, забрано имущество.

В чем и составлен настоящий акт.

Председатель колхоза: Меркулов
Колхозники: Чудаков
Трофимов
Ряскин
Красноармеец
Мудрынин

ГАОПИВО. Ф. 1691. Оп. 1. Д. 31. Л. 5. Копия.



АКТ

о создании фашистскими захватчиками концентрационного лагеря на территории колхоза «Красный партизан» Кантемировского района Воронежской области

24 октября 1943 г.

24 октября 1943 года комиссией по расследованию злодеяний, со¬вершенных немецко-фашистскими захватчиками в Кантемировском районе, в составе председателя колхоза «Красный партизан» Резникова Федота Васильевича, членов колхоза «Красный партизан» Гужва Стефана Евсеевича, Семенченко Михаила Игнатьевича, членов колхоза имени Димитрова Грицаенко Марии Григорьевны, Долгой Марии Тимофеевны, членов колхоза имени Коминтерна Грицаенко Василия Васильевича, Проскурина Иосифа Петровича, Завгороднего Григория Иановича составили акт в нижеследующем:

По сообщению председателя колхоза «Красный партизан» 2-го Кантемировского сельсовета Резникова Федота Васильевича 24 октября 1943 года на территории колхоза «Красный партизан», вблизи бывшего концентрационного лагеря для советских военнопленных, были произведены раскопки 9 ям с трупами зверски замученных немецкими бандитами советских граждан и военнопленных. В одной яме, расположенной от слободы Кантемировки на расстоянии 2-х километров, имеющей 15 метров длины, 2 метра ширины и до 3-х метров глубины, обнаружено 127 трупов, из них три трупа - женских. Из общего наличия извлеченных трупов у 20 трупов отняты головы и разбросаны были в разных местах ямы. На 10 трупах были гипсовые повязки рук и ног. Все трупы оказались раздеты. В яме откопано и извлечено 20 котелков, 15 кружек и несколько бутылок с водой. Найдено большое количество документов, из коих пришлось установить, что немецкие головорезы зверски замучили учителя неполной средней школы села Паволог Киевской области Горенштейна Арона Григорьевича, Коганова Давида Семеновича и других.

Медицинским осмотром трупов установлено, что немецкие палачи убивали советских граждан всякими способами.

Большое количество трупов имеют повреждения в области бедер, отдельные граждане и военнопленные расстреливались в лицо и затылок. Из 8 ям, расположенных в 500 метров от колхозных складов, откопано и извлечено 187 черепов от зверски замученных советских военнопленных и граждан. Трупов в ямах не обнаружилось, за исключением небольшого количества трупных частей (рук, ног и раздробленных костей).

В том же месте немецкие душегубы приготовили 28 ям большого размера, но не успели их заполнить советскими гражданами. Свидетельскими показаниями установлено, что немецкие изверги с первых дней оккупации района построили большой лагерь на территории колхоза «Красный партизан».

В лагере содержались не только военнопленные, но и мирные советские граждане. Их морили голодом, издевались, а затем убивали.

Очевидцы рассказали, что немцы установили в лагере такой порядок, при котором на всех, кто пытался принести кусок хлеба умирающим от голода военнопленным, натравливались собаки немецкими заправилами лагеря. Колхозница Коханова принесла кусок хлеба умирающему от голода советскому военнопленному. Немецкая охрана лагеря до полусмерти затравила ее собаками.

Пастух колхоза «Красный партизан» Бойко И.Е. в период оккупации пас скот и лично видел, как немцы привозили партиями советских военнопленных и мирных граждан к ранее заготовленной яме, ставили их и расстреливали, а потом, как скот, кидали в яму.

Страшно было быть в то время на колхозном поле. Каждое утро и вечер в поле трещали немецкие автоматы и раздавались стоны советских граждан. Советский военнопленный, который работал в лагерном медсанпункте и которому удалось скрыться от немецких бандитов в сарае гражданина Сеника Василия Давидовача, рассказал, что в лагере за 6 месяцев зарегистрировано было 2200 советских граждан и военнопленных, зверски замученных немецкими палачами. Трупы замученных советских граждан увозились за несколько километров от лагеря. Районная комиссия считает ответственными за массовые зверские убийства советских граждан и военнопленных органы фашисткой тайной полиции и представителей так называемой службы безопасности СД. Начальник этой бандитской организации, полковник, начальник гарнизона Пилиц Франц учинял зверскую расправу над советскими гражданами на территории Кантемировского района. Этот изверг Пилиц Франц вместе с кровавым Гитлером и своей бандитской шайкой должны поплатиться своей черной кровью за все свои злодеяния.

Акт подписали:

председатель колхоза «Красный партизан» Резников, колхозники колхоза «Красный партизан», имени Коминтерна и имени Димитрова С. Гужва, М. Долгая, И. Проскурин, Завгородний и другие.

Зав отделом пропаганды РК ВКП/б/.

ГАОПИВО. Ф. 1691. Оп. 1. Д. 9. Л. 70, 71. Подлинник.



АКТ

Об организации оккупантами концентрационного лагеря в совхозе «Пробуждение» Подгоренского района Воронежской области

сентября 1943 г.

3 сентября 1943 года, мы, нижеподписавшиеся: представитель Подгоренского Исполкома Райсовета депутатов трудящихся Павленко Максим Родионович, нач. Подгоренского РО НКВД ст. лейтенант милиции Ефименко Федор Никонорович, врач Сагу новской больницы Гончарова Вера Тимофеевна, а также свидетели - рабочие совхоза «Пробуждение» Евтушенко Мария Павловна и Мищенко Егор Васильевич составили настоящий акт о злодеяниях, совершенных немецко-фашистскими захватчиками в совхозе «Пробуждение» Подгоренского района Воронежской области. По рассказам свидетелей - очевидцев, рабочих совхоза «Пробуждение» Евтушенко Марии Павловны и Мищенко Егора Васильевича, 13 июля 1942 года на территории совхоза «Пробуждение», свинофермы № 3, немецкие изверги устроили лагерь военнопленных и мирного населения советских граждан. Лагерь находился под ведением мадьярско-фашистского коменданта, которого фамилия, имя и отчество не установлены, а также не установлено, какой части. Как рассказывают свидетели Евтушенко М.П. и Мищенко Е.В., 19 августа 1942 года, днем, по приказанию мадьярского коменданта его палачи, фамилия, имя и отчество которых не установлены, а также не установлено, какой воинской части, расстреляли 13 человек совет¬ских эвакуированных граждан мужчин и женщин со ссылкой на по¬дозрение их как партизан.

В этом же лагере находился военнопленный советский летчик по имени Иван Михайлович, фамилия, откуда родом и какой части не установлены, немецкие изверги казнили советского летчика, отрезали нос, уши, изрезали грудь, после долгих страданий военнопленный советский летчик умер, а также не установлены фамилия, имя и отчество и откуда родом вышеуказанные 13 человек, которых немецко-мадьярские изверги расстреляли.

Как рассказывают свидетели Евтушенко М.П. и Мищенко Е.В., мадьярско-немецкие изверги ежедневно задерживали военнопленных красноармейцев и мирных советских граждан, арестовывали, направляли в лагерь, подозревая их, как партизан, и каждую ночь производили расстрелы.

Свидетелям Евтушенко и Мищенко известно, что немецкими из¬вергами расстреляны в лагере около 200 человек. Как они рассказывают, что каждую ночь они слышали стоны и выстрелы.

Расстрелы производились в ярах, расположенных недалеко от совхоза «Пробуждение».

За все эти злодеяния несут ответственность немецко-мадьярские воинские части, комендант лагеря военнопленных и их палачи, совершавшие злодеяния над военнопленными красноармейцами и мирным населением.

Представитель Исполкома Райсовета-
Председатель Райсовета /Павленко/
Нач. Подгоренского РО НКВД /Ефименко/
Врач Сагуновской больницы /Гончарова/
Свидетели: /Евтушенко/
/Мищенко/

ГАОПИВО. Ф. 97. Оп. 1. Д. 196. Л. 31. Подлинник.

На фото: Воронеж, Песчаный Лог. 1943 год. Жертвы немецкой оккупации
Жертвы немецкой оккупации Воронеж  Песчанный Ло. 1943 г.jpg


И.А. ЛИХОБАБИНА, начальник отдела информации, публикации и научного использования документов Государственного архива
общественно-политической истории Воронежской области

Коммуна, 11.07.2020 г

Людмила-С
Сообщений: 389
Регистрация: 24.01.2020

Воронеж после освобождения от фашистских захватчиков

#7

Сообщение Людмила-С » 11 июл 2020, 22:23

страшная правда, которую нужно знать и никогда не забывать.

grm3
Сообщений: 2048
Регистрация: 17.11.2016

Воронеж после освобождения от фашистских захватчиков

#8

Сообщение grm3 » 28 сен 2020, 22:48

Вопрос - есть ли какая нибудь информация о том, работали ли в Воронеже во время Великой Отечественной войны нотариусы? И сразу после освобождения города?


Вернуться в «Воронеж в Великой Отечественной войне»



Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 0 гостей